6 августа- день памяти новомучеников Алфея Корбанского, Иоанна Оленевского, Мгарских новомучеников

Отправлено 5 авг. 2017 г., 20:52 пользователем Татьяна Логинова   [ обновлено 6 авг. 2017 г., 1:52 ]

Алфей Анатольевич Корбанский родился 18 ноября 1871 (1873?) года в Вологде в в семье священника. Окончил Вологодскую Духовную Семинарию, был рукоположен во диакона, служил сначала в Покровском храме, а после его закрытия в церкви Рождества Пресвятой Богородицы. Из воспоминаний о церковной Вологде тридцатых и сороковых годов XX века протоиерея Алексея Резухина: «Отец Алфей – человек немолодой, среднего роста, с седыми волосами на голове, падавшими на плечи, с очень маленькой седой бородкой, дававшей впечатление давней небритости, сухопарый. На лице у него и кистях рук выступали желтые пятна, напоминавшие пролитое растительное масло. Он перешел на Богородское кладбище после закрытия храма Покрова Божией Матери, что на Большой Козлене. Отец Алфей был неуравновешенным человеком. Особенно с большим чувством он произносил заупокойные ектений, поминал усопших, умиляясь даже до слез, и в то же время мог вдруг что-нибудь сказать несуразное, как-то лихо засмеяться, поставить окружающих в недоумение. У него все это уживалось. Он очень дорожил памятью своих покойных родителей: протоиерея Анатолия и Ольги, имена которых непременно произносил вслух в соответствующем моменте за литургией. У отца Алфея замечалась особая манера произносить ектению. В правой руке он держал орарь, а кистью левой закрывал левое ухо. Получалось впечатление, что он обращается к Богу, закрываясь от посторонних наветов. Зимой диакон ходил в дорогой зимней рясе с большим воротником и говорил, что это ряса его отца, который был в свое время настоятелем Пятницкой церкви г. Вологды».

2 июля 1937 года отец Алфей был арестован и заключен в Вологодскую тюрьму. Обвинение при аресте: «к.-р. деятельность, антисоветская агитация, пораженческая террористическая агитация, пропаганда фашизма». 6 августа того же года диакон Алфей умер в тюремной больнице. Причиной смерти в медицинской справке был указан хронический катар желудка.

 

Священномученик Николай Понгильский родился в 1879 году в семье священнослужителя Ярославской губернии. По окончании Ярославской Духовной семинарии он принял священный сан и служил полковым священником в Русской армии. Революция застала его в должности благочинного города Рыбинска Ивановской Промышленной области. Там его и арестовали в сентябре 1929 года. При аресте у отца Николая была изъята его переписка с епископом Рыбинским Вениамином (Воскресенским), так как отец Николай поддерживал владыку в ссылке, посылая ему деньги. Особое Совещание при Коллегии ОГПУ СССР приговорило отца Николая в числе множества других священников, проходящих по групповому делу духовенства Ивановской области, к 5 годам заключения. Этот срок священник отбывал в Сибирских лагерях.

Освободившись через 5 лет, отец Николай получил место служения в селе Большое Титовское, в Христорождественской церкви на окраине села. Ничего не имея, он жил на квартире у прихожанки храма одинокой пожилой женщины. В той же квартире временно были поселены две комсомолки-колхозницы, присланные на строительство дороги Ярославль-Рыбинск. В беседе с ними отец Николай имел неосторожность что-то сказать в шутку, а также упомянул фамилию Троцкого. На следующий день его вызвали в сельсовет, где священник был предупрежден о недопустимости подобных разговоров. Может быть, этим бы всё и обошлось, но уполномоченный сельсовета сделал доклад в Тутаевский районный отдел НКВД, и в 1940 году священник вновь был арестован. На этот раз ему дали 10 лет. Отец Николай был обвинен в «восхвалении старого царского строя и контрреволюционеров, клевете на руководителей ВКП(б) и советского правительства, агитации против мероприятий советской власти». Признав неудачность и неуместность своей шутки и упоминания имени Троцкого, священник отверг обвинения в контрреволюционной деятельности. В 1941 году отец Николай написал жалобу, в которой указал на суровость приговора, ставшего следствием только одного разговора, «носившего семейный шуточный характер». Жалоба была оставлена без ответа. Через год священномученик Николай Понгильский умер в лагере.

 

Великий блаженный чудотворец, старец Иоанн родился в 1854 году в праздник Усекновения главы Иоанна Крестителя, 29 августа (11 сентября по новому стилю), в селе Оленевка Пензенской губернии. Год и точное место рождения старца Иоанна до сих пор официально считаются неустановленными, так как документального их подтверждения пока не найдено.

Еще до рождения великого младенца в Оленевку прибыли два монаха и сообщили православным людям пророчество Божие: «Скоро здесь у вас родится младенец, который будет велик среди верных». По отбытии этих монахов прошел год, и родился сын у девы Ксении. При крещении дано было ему имя Иоанн. С рождения до самой смерти он не пропускал ни одной церковной службы, кроме того времени, когда был в тюрьме полгода. Сначала его носила в церковь мать, а потом сам бегал. Рано научился читать, и с семи лет стал читать в церкви своим мелодичным, звучным тенором и дискантом.

Вероятно, за обильные слезы своей обиженной матери, Ксении, Господь щедро наградил ее сына великой благодатью и святостью с малых лет. «Что ты тут строишь, Ванюша?» — спрашивали мальчика взрослые. «Целькву», — отвечал малыш, которому было в ту пору только два года. И действительно, из сырой глины, камешков и чурочек у ребенка получалась маленькая, хотя и нестройная церквушка.

Отец Ксении строго наказал свою дочь за ее грех и выгнал из дома. Позднее, все же пожалев ее, построил ей келию около сельской церкви. Иван так и рос под благодатью этой церкви, не пропуская ни одной службы, сначала с матерью, а потом самостоятельно, услаждая посетителей своим приятным благозвучным сильным тенором или дискантом. Народ так и рассуждал: «Чего мы в Борисовскую церковь пойдем, лучше в Оленевскую, мы хоть послушаем Ивана Васильевича, насладимся его пением». Только запоет, вся церковь «на воздусях». Пел он дискантом, высоко и чисто.

Мать его, Ксения, рано оставила Ивана сиротой, и воспитывался мальчик у родственников. Родственники рассказывали, что он маленький в куклы играл, делал церковь из глины, куклы шли в церковь молиться, а кто из них умирал, он их нес на кладбище, устроенное тут же около церкви, и хоронил. Шил им платья, вязал чулки и шапки, пел с куклами. Играл в кругу с 12-13-летними детьми и купался с ними. А по ночам тайно молился. Наташа, двоюродная сестра, чинила его одежду и ворчала на него: «Все коленки изъерзал и изодрал».

Еще мальчиком он стал приучать себя к строгой жизни: спал мало, сидя или согнувшись на полу, как котенок. Пищу принимал редко и помалу. С малых лет Иван отказался от вкушения мяса. Он пил обыкновенно стакан чая, который сам заваривал; картошку на шестке круглую испечет и чаем запивает без хлеба. Сласти не принимал с малых лет, а конфеты детишкам раздавал, чай же у него был лишь слегка подслащен. Яичко принимал только одно на Пасху, когда разговлялись. Изредка стаканчик молока выпьет, когда горло заболит. Однажды, чувствуя себя нездоровым, попросил сварить кашки гречневой на молоке. Ему сварили, а он только попробовал.

Любил он церковь, ни одну службу не пропускал, в церкви пел, читал, в алтаре помогал и людей в церковь звал: «Что ты не ходишь в церковь, Матерь Божия накажет. Здесь и Киев, и Иерусалим». Так говорил он про церковь Соловцовскую.

Мать его была Ксения, а отца никто не знал. Васильевичем назвали его по крестному. Два раза материнскую келию поджигали, они с матерью заново строились, миром-собором собирали. Когда же мать умерла, келию совсем отняли и поместили в ней пушную артель, а сироту переселили в келию племянниц Марфы и Татьяны, у них он и воспитывался дальше. Девушки шили, а он лоскутки соберет и детишкам раздает.

После их смерти мальчик стал жить в келии двоюродной сестры Наталии. В школе Иван Васильевич не учился. В пекарню бегал, навещал сирот, платки вязал, чулки, псаломщиком работал в церкви. Но за работу никогда ничего не брал.

Ночь у него была посвящена молитве. Спал мало, с перерывами, вскакивал на молитву, в темноте слышны были только слезы... В армию его не брали. Родственники рассказывали, что Иван Васильевич воспитывал сироту-сапожника, вместе с ним сапоги шил и похоронил его 18-летним. Однажды лет 14-ти от роду попал Иван в Кочетовку Каменского района, где жил блаженный старец Иоанн Кочетовский. Подошел этот старец к юноше Ивану Васильевичу, положил свою руку ему на плечо и протянул: «Ты будешь выше меня. К тебе будет слетаться народ, как птицы с небес».

Приходил Иван Васильевич в церковь первым, уходил последним. Селиванов, барин, начальник губернии, впоследствии хотел его в диакона произвести, но он был незаконнорожденный. По праведной жизни-то достоин, а незаконнорожденному не положено было в дьяконы...

Иван Васильевич кроме церкви нигде не работал, а дома сапожничал, вязал пуховые платки, лечил скотину, зубы лечил всем, кто обращался к нему. В церкви работал, а дома молился тайно, не показывая свои подвиги. И людям внушал: «Не показывайте, не молитесь напоказ!»

«Я отроду живу только в церкви, — говорил Иван Васильевич, — а дома из гроба встаю и в гроб ложусь, из дома, как из могилы, вылезаю». Так говорил батюшка, когда жил у Наталии, двоюродной сестры.

Много мест служения пришлось поменять батюшке за свою жизнь по мере того, как большевики одну за другой закрывали все новые и новые церкви. Но больше всего в его жизни было связано, конечно, с церковью Оленевской, при которой он рос и где был рукоположен во диакона (в 1920 году), и с церковью Соловцовской, где он служил последние свои годы и был возведен в сан иерея (2 сентября 1946 года).

В течение всей жизни батюшка несколько раз пропадал в лесу. Что он там делал, никто не знал, кроме Бога... Ищут, ищут его и не находят. Любил он лес и, бывало, говорил: «Пойду в лес безгрешный».

Кровать у старца была длиной в половину его длины тела. Он спал всегда скорчившись, никогда не вытягивался. Грубый войлок заменял ему матрац, а старое тонкое одеяло всегда укрывало его тело. В течение всей своей жизни отец Иоанн всячески старался скрывать свои подвиги, но не мог скрыть полученной от Бога благодати и сиял, как светильник, зажженный на верху горы...

Краток был в своей речи духовный наставник, воспитатель, врач духовный, немощным он никогда не допускал грубых упреков, не раздражался, а плакал очень много и о себе, и обо всех. Обо всех и обо всем. О грехах, недостатках ему не надо было сказывать, он сам их знал и указывал на них человеку, приводя его в слезное покаяние и исправление.

Когда начались гонения на Церковь, Иван Васильевич сразу же стал на подозрении у советской власти. После разгрома в Пензе «истинно-православных церковников» во главе с епископом Пензенским Кириллом, в 1932 году было заведено первое дело и на Ивана Васильевича Калинина, проживавшего тогда в деревне Елизаветино и служившего в церкви села Надеждино Телегинского района. Он был арестован «за проведение антисоветской религиозной пропаганды» и решением тройки определен к высылке сроком на три года. В конце 1933 - начале 1934 года он проходил по новому делу как «один из руководителей контрреволюционного образования церковников», но вследствие преклонного возраста и крайне болезненного состояния дело в отношении его было прекращено. В ноябре 1936 года отец Иоанн опять был арестован и содержался в Пензенской тюрьме в ожидании суда почти полгода, но с Божией помощью снова был освобожден.

В его доме неоднократно проводили обыски, описывали имущество, старцу устанавливали запреты на проживание в различных селах, на прием посетителей... Несколько раз кто-то избивал его в лесу и дома, но он не жаловался, а только молился. Однажды, когда он молился в лесу, его схватили, привязали к дереву, а мужик Морозов Иван нашел его и привез домой чуть живого, так истощился он, привязанный к дереву. Но не жаловался. «Бог с ними, Бог с ними, Бог с ними!» — отвечал старец желающим узнать, кто его привязал к дереву и почему. Один раз хулиганы сбросили его с плотины в овраг, засоренный навозом, корягами, всякими отбросами и нечистотами. Он там всю ночь ползал, а вылезти не мог. Утром его вытащили из оврага окровавленного и с синяками на теле.

Многие рассказывают, что отца Иоанна однажды хотели расстрелять. Поставили на берегу и дали залп, но пули отскакивали от него «как будто он железный». Тогда безбожники, не вразумившись, решили утопить святого старца. Они завернули его в одеяло и пустили с высокого берега к реке. Он подкатился к самой воде и остановился. Потом женщины пришли и забрали его.

Как-то раз в келью старца пришли два милиционера и объявили, что их послали за ним: «Собирайтесь, дедушка!» Батюшка немного помолчал, потом смиренно и кротко сказал: «Сейчас соберусь, а тебя завтра хоронить будем», — махнул рукой на одного милиционера. Увезли старца в тюрьму, а на другой день этот милиционер умер, как и предсказал старец.

По возвращении старца из тюрьмы даже сестра Наталья боялась держать его у себя в келий: «К нему народ ходит, меня с ним посадят». Батюшке пришлось скитаться по людям. Но духом он никогда не падал, а всегда во всех своих бедах только укреплялся и благодарил Бога за всё... Современники вспоминают, что всем и во всяких горестях и болезнях батюшка был помощник и наставник, и целитель, всех утешал и никого не упрекал.

Двоюродная сестра его умерла, остались у нее три дочери и сын. Иван Васильевич помогал им и делами, и хлебом, и деньгами. Он работал в церкви до старости лет. Последнее время его почти недвижимого возил в церковь татарин Борис Донюшин. Помогали ему юноши Леня и Саша. Каждый, кто бы ни встретился в чем-либо со старцем в любом его возрасте, все поражались его чудесной прозорливости.

Последние годы вели его всегда по церкви под две руки, согнутого почти вдвое. Идя по церкви, благословлял и отдельных прихожан, и всех вместе, а выражение лица его показывало блаженство. Значит, он был доволен: пост и молитвы дали плод – скорби уплывали и тонули в блаженном состоянии души старца, его святой жизни.

Многообильная и поразительная прозорливость святого старца, которою он был награжден за свои подвиги, девственность и его святая жизнь, пронизывает рассказы каждого, встречающегося с ним. Для старца не было тайностей, он провидел будущую жизнь каждого человека, ему были открыты грехи каждого и даже мысли его. Он умел так благословлять, как необходимо было для этого человека, и никогда не ошибался, потому что не своим умом действовал старец, а умом его управлял Дух Святый, Который, благодаря его святой жизни, не отступал от него.

Все поражались прозорливости старца Иоанна, который читал в сердцах людей как в открытой книге. Блаженный батюшка всех ободрял, всех подкреплял, утешал, наставлял и всеми руководил, и никто не осмеливался ослушаться старца, так как все сделанное по его благословению выходило хорошо, а ослушание влекло за собой дурные последствия. За свою святую жизнь отец Иоанн получил от Господа величайшую награду целить больных людей одним прикосновением своей святой руки. Не было случая, чтобы человек отошел от старца неисцеленный, он врачевал любую болезнь. Он был целитель телесный и духовный для людей и помощник в болезнях скоту. Достаточно было ему пожаловаться, и болезнь исчезала.

Старец отец Иоанн, ведущий святую, строгую жизнь, был духовный врач, вызывающий у людей покаяние, для исцеления греха... А грех читал в сердце, как в открытой книге, силой Святого Духа. Мудрый старец знал, как лечить тот или иной грех в человеке... Батюшка говорил: «Духа лукавого нельзя совсем отгонять. Господь его до Себя даже допустил, и нам он нужен для спасения...» Батюшка был воспитатель, учитель и духовный врач. Он исцелял не только телесные, но и душевные болезни и изгонял бесов из бесноватых. Был великий помощник в болезни скотине. Это был Божий труженик. Он любил лес, любил странничать. Уйдет, бывало, в лес и несколько дней там трудится, тайно от всех.

Откуда бы ни приехал человек, старец говорил: «Я там был». Как будто он все места обходил. Ходил ли он, ездил ли — этого никто не знает. На Афонской горе был и в Иерусалиме, откуда привез икону с несколькими ликами. Блаженный старец был пророк: все его слова — предсказания, они исполняются и сбываются. Это был терпеливый, безропотный страдалец-мученик.

Батюшка был яснозритель путей каждого человека: «Нет, не благословляю...» Но как благословит, так и будет, и очень удачно будет. Он был мудрый, молчаливый, с очень ограниченной и очень многозначительной речью, проповедник. Скажет слова два и целую речь высказал. В его келий Дух Святой управлял так, что и людей заставлял быть краткими в речи своей. Ни тени тщеславия в нем не было, наоборот, все старался скрыть: и подвиги и прозорливость. Стяжательство ему было чуждо, он все раздавал.

А главное, он всех обидчиков прощал, даже не упрекал. Обидчиков же у него было много. Но он старался так сделать, чтобы и люди не наказывали его обидчиков. Нес великие труды поста и молитвы, а на людей много не накладывал послушаний. Но любил направлять грешников на ночную молитву.

6 августа 1951 года в возрасте 97 лет Господь призвал старца в Свои обители. Почитаемый иерей был похоронен на кладбище в Оленевке на том самом месте, которое он выбрал себе еще при жизни. И как при жизни к нему шел нескончаемый поток людей за помощью, так и после смерти многочисленные богомольцы продолжали идти к Иоанну Оленевскому на его могилку, обращая свои молитвенные просьбы к тому, кто не оставлял их и за гробом.

В 45-летнюю годовщину его кончины, 6 августа 1996 года, по благословению Владыки Серафима останки великого прозорливца были перенесены в Соловцовку к Сергиевской церкви для достойного поклонения.

За его исповедническую деятельность и подвижническую жизнь, непрекращающееся народное почитание и многочисленные случаи исцелений по ходатайству архиепископа Серафима определением Священного Синода от 27 декабря 2000 года иерей Иоанн Калинин-Оленевский был включен в Собор новомучеников и исповедников Российских XX века.

 

Накануне трагедии 1919 года, в конце июня, в монастырь прибыл большевистский Антоновский полк, монахи были тогда изгнаны, а помещения заняты красноармейцами. Братии монастыря пришлось ютиться по сараям. Места для солдат было достаточно, но они, видимо, ради кощунства, заняли также и теплую церковь, находящуюся под одной крышей с архиерейскими покоями, где устраивали оргии, приводили женщин, ходили в шапках и курили. Кроме того, в алтаре большевики взломали шкаф, откуда похитили шелковые и шерстяные подризники. С иконы Божией Матери были сорваны занавески и серебряный венец, который, как потом передавали, кощунники надевали на лошадь. В церкви разместилось более 500 человек. За неделю до прихода Добровольческой армии большевики ушли из монастыря, оставив разруху и оскверненные иконы в теплом храме, но никаких репрессий по отношению к братии тогда они не предприняли.

Первого августа 1919 года в монастырь пришел небольшой отряд Добровольческой армии, но под давлением превосходящих сил противника на следующий день отступил, и большевики снова вошли в монастырь. В тот же час после вступления в обитель они стали грабить и бесчинствовать: отняли у монахов все имеющиеся запасы продовольствия и скот. 5 августа, в канун престольного праздника, около четырех часов пополудни, перед началом всенощной, в фаэтоне приехали несколько большевиков и распорядились собрать всех монахов в ограде монастыря якобы для переписи, по их словам, на предмет зачисления на свой котел, так как все монастырское имущество перешло в их распоряжение. Не подозревая ничего дурного, монахи стали собираться в указанном месте. Когда пришел настоятель игумен Амвросий и 24 монаха, большевики объявили, что они арестованы за то, что встречали добровольцев и помогали им переправиться через реку Сулу возле монастыря. Арестованным приказали принести из лесу дрова и сложить их на площади. Вначале монахи не поняли, для чего было сделано это распоряжение, но через некоторое время, когда каждый из них принес по две охапки дров, один из большевиков, сопровождавших монахов, сказал: «Довольно, хватит с них для каждого», из чего братия сделала вывод, что их хотят сжечь. Но по неизвестным причинам после переговоров между собою красноармейцы переменили намерения: они стали торопиться, потребовали запрячь две пары волов в повозки и нагрузить их рожью и пшеницей и, отобрав все ключи, погнали арестованных монахов под конвоем в Лубны. Все распоряжавшиеся большевики, за исключением одного, были в военной форме.

Сначала арестованных монахов привели в военный комиссариат, где продержали около двух часов в отдельной комнате. Настоятеля монастыря игумена Амвросия повели в кабинет комиссара Бакая, где он пробыл более часа. По-видимому, в кабинете был и председатель исполкома Кузин. Из кабинета игумен вышел очень печальным и стал о чем-то тихо говорить с отцом ключарем. Около двенадцати часов ночи по приказу комиссара Бакая арестованных монахов привели под конвоем на вокзал, где продержали около двух часов, после чего погнали быстрым шагом по Пирятинской дороге. Их сопровождали семь красноармейцев — два верховых и пять пеших. Куда и зачем вели братию Мгарского монастыря, большевики никому не говорили. Но из разговоров между солдатами становилось ясно, что красные отступают к Лазоркам и, вероятно, заставят монахов там работать. Мимо колонны арестованных все время проходили отступающие войска и обозы большевиков.

Ночь выдалась теплая, накрапывал дождь.

Когда монахи прошли пять верст и остановились возле экономии Климовой, в семи верстах от Лубен, их нагнал и остановил отряд кавалерии. Послышался голос гладко выбритого человека среднего роста, лет 25-ти, одетого в серую тужурку. Это был комиссар Бакай. Он скомандовал разделить монахов на три партии по восемь человек. В первой партии оказался игумен Амвросий. Он стал умолять комиссара пощадить братию. Но к нему вплотную подошел Бакай и, проговорив сквозь зубы: «Довольно вам морочить людей», выстрелил в него в упор из револьвера. Игумен упал на землю, и в тот же момент по команде Бакая: «Исполнительная команда, стройся» — солдаты дали залп по остальным семи монахам.

В этой группе находился иеромонах Иларион. Пуля прошла сквозь него, и он упал вместе с другими, но через некоторое время пришел в себя и ползком добрался до канавы при дороге. Услышав, что приближается второй отряд, он спрятался в кустах, растущих над канавой. Оттуда он видел, как большевики этого отряда добивали выстрелами еще стонавших монахов и грабили их одежду. Оставшихся пленников повели дальше, и когда прошли около одной версты, то отделили еще восемь человек и также дали по ним залп.

Впоследствии иеродиакон Исаакий дал следующие показания: «Стреляли они по монахам почти в упор. Находился я во второй партии и после залпа по нам упал, притворившись убитым. После того с меня сняли сапоги и пошли дальше, приняв меня за убитого». Иеродиакон Евсевий говорил: «Из нашей группы было убито пять человек, а остальные спаслись, упав на землю и притворившись убитыми <...>. Стреляли они в нас шагах в четырех, не больше». Монах Христиан показал на следствии: «Находился я в третьей группе. Когда произвели в нас залп, я упал на землю и притворился убитым.

Перед уходом они хотели снять сапоги, но найдя их плохими, оставили. Я не был совершенно ранен». В последней группе из восьми человек был чудом спасшийся иеромонах Феофил. Он свидетельствовал: «Нас также провели около одной версты, а затем остановили, отвели в канаву и произвели в нас залп из винтовок на расстоянии пяти шагов от нас. Когда после первого залпа мы попадали на землю, то они произвели несколько выстрелов по лежавшим, и, не проверяя, кто убит, спешно пошли дальше. Из третьей группы, в которой находился и я, остались в живых, кроме меня, иеродиакон Нифонт, иеродиакон Евсевий и монах Христиан <...>. Когда они расстреливали, было очень темно <...>. Расстреляны тогда были следующие монахи:

Игумен Амвросий,

иеромонахи Аркадий,

Иоанникий,

Иона,

Иосиф,

Никанор,

Афанасий,

Феофан,

Серапион,

Никострат,

иеродиакон Иулиан,

монахи Иоанникий,

Герман,

Назарий,

Парфений,

Патапий,

Доримедонт».

В связи с происшедшим был составлен протокол осмотра.

 

«1919 года сентября 22 дня судебный следователь Лубенского окружного суда по важнейшим I делам в присутствии ниже подписавшихся понятых, производил осмотр теплой церкви в Мгарском мужском монастыре с целью выяснения, какие повреждения были произведены большевиками, причем оказалось следующее: теплая церковь помещается под одной крышей с архиерейскими покоями, на площади, вблизи собора. Внутри церкви имеются следующие повреждения:

Северные врата, находящиеся в левой половине иконостаса, сорваны с петель и стоят прислоненными к иконостасу;

в иконе Божией Матери, помещающейся в левой половине иконостаса, на шее Божией Матери имеется след от удара штыком;

в иконе св. Афанасия, помещающейся в правой боковой двери иконостаса, имеется возле глаза след от удара штыком;

в киоте перед правым клиросом с иконы Благовещения Божией Матери сорван венчик. На сем протокол осмотра окончен».

В тот же день судебным следователем по важнейшим делам на основании обследований Лубенского уездного врача Георгия Ивановича Омельченко был составлен «Протокол судебно-медицинского освидетельствования» всех раненых, но не добитых во время расстрела монахов Мгарского монастыря. Иеромонаху Илариону была нанесена огнестрельная рана «в область правой половины груди, причем пуля от входного отверстия во втором межреберном промежутке спереди прошла через правое легкое к выходному отверстию близ нижнего угла правой лопатки. Рана эта, как проникающая в грудную полость, должна быть отнесена к разряду тяжких ран». Иеродиакону Модесту пуля попала в лицо, разрушив перегородку носа. Также были освидетельствованы и другие монахи.

Из-за спешки карателей и благодаря темной ночи уцелели: иеромонах Иларион, 67 лет, иеродиакон Исаакий (в миру Иоанн Паценко), 61 год, иеромонах Митрофан, иеромонах Феофил (в миру Федор Михайлов), 52 года, иеродиакон Нифонт, 51 год, иеродиакон Евсевий (в миру Евфимий Юрченко), 42 года, монах Христиан (в миру Мирон Сидоренко), 49 лет, и иеродиакон Модест (в миру Матфей Дудка), 44 года.

Дознание о расстреле 5 августа монахов Мгарского монастыря произвел надзиратель государственной стражи по Лубенской волости Василий Никитич Пономаренко, допросив оставшихся в живых монахов Илариона, Исаакия, Модеста и Нифонта, о чем 30 сентября 1919 года доложил судебному следователю по важнейшим делам Лубенского окружного суда. «По их словам, — писал в отчете Пономаренко, — во время расстрела было так темно, что совершенно невозможно было различить человека. Кроме того, они выразили предположение, что большевиков могли настроить против монахов проживавшие в монастыре беженец и учительница, которые враждебно относились к монахам и не раз говорили, что всех их давно следовало перевешать». Иеродиакон Исаакий, один из чудесно спасшихся во время расстрела, говорил, что личности большевиков, подвергших их аресту, ему неизвестны, но он узнал проживавших некоторое время в монастыре беженца Григория Чека, писаря из села Мгари, и коммунистку Ксению Константиновну, жительницу Лубен, служившую, как выяснилось, начальницей коммунистических школ, которые относились к монахам и вообще к православной религии враждебно, а «5 августа, — засвидетельствовал отец Исаакий, — беженец [Григорий Чек] встретил на балконе гостиницы иеромонаха и нанес ему побои палкою, причем, кричал, что всех монахов нужно вешать».

Для дальнейшего расследования Лубенский окружной суд обратился к Полтавскому архиерею с просьбой «вырыть тела расстрелянных большевиками 17 монахов для производства над ними судебно-медицинского вскрытия. Но епископ Алексий 23 октября 1919 года отверг это предложение: «Не нахожу возможным беспокоить прах мучеников вскрытием их из могил».

Comments